О том, кто дарит свет

На этой фотографии осени на двадцать лет меньше, как и мне.

Только ветер все так же плюется листьями, рвет шапки, капюшоны, зонты. Размазывает дождь по стеклам троллейбусов и маршруток. Тащит за руку под мост, к реке. Упоительно дышит в губы, на ухо, растирает озябшие руки. Вопросительно смотрит, ждет, чтоб вдруг рвануть с новой силой, запрыгнуть под куртку, откинуть капюшон. Вызывающе засмеяться потом, застонать даже, затопать ногами, как избалованный ребенок.

Как двадцать лет назад. Всего лишь двадцать. Кажется, это так много, а, может быть, и слишком мало.

Почти как, запыхавшись, взбежать по лестнице, нажать на кнопку звонка и затаиться.

Исчезнуть в осени, в листьях, в хмуром небе, среди облаков-кораблей.

Упасть. Утонуть снова. Сверкнуть звездами, каплями, огнями. Остаться мелом, охрой, бронзой. Диптихом отзвенеть (нечаянно) где-нибудь под башней.

Увидеть (во сне почти), как собор идет трещинами, как от него отваливаются обломки, катятся по площади, проваливаются в ямы. Вместе с людьми, в которых отражаются надписи, слова, разговоры.

Целая летопись.

Отдается потом эхом или гитарой.

Через час и двадцать пять минут без Бога.

И на оконных решетках узлами веревки-простыни, под головами набитые рюкзаки, пустые комнаты.

И я.

И тот, кто протянет мне фонарь в темноте.

Маленькой, детской почти рукой.

А ведь он всегда был здесь, всегда ждал, когда понадобится, когда позову, почти неслышно, чуть шевеля губами. Всмотрюсь в темноту, в людей, в город.

- Знаешь, как хорошо, что ты есть! – скажу чуть слышно.

- Хорошо, потому что ты есть,- ответит.  

И вздрагивающее небо подплывёт совсем близко. Придвинется серым, утренним, накроет золотистые головы берез. А тучи, угрюмо морщась, растекутся по нему бледными полосами.

Я услышу, как дышишь. Как прямо подо мной бьется твое сердце, и я боюсь пошевелиться, чтобы не вспугнуть и не потушить свет…

Автопортрет

Я кажусь  себе кошкой на подоконнике. Той, с которой мы сидим на подоконнике спинами, не дышим почти, переговариваемся шепотом, как в детстве, будто боимся разбудить кого-то. Слушаем, как позвякивает колокольчик на колпаке, когда ты поворачиваешь голову к окну и смотришь на улицу. Вглядываешься в какую-то далекую, мне невидимую точку, напрягаешься, вытягиваешь голову, прижимаешься теплым мягким боком. И я тоже вижу, как по двору идет декабрь, как тащит по снегу большой неуклюжий чемодан, как оглядывается на наши окна и машет нам варежкой, то ли здороваясь, то ли прощаясь. Зажмуриваешься, и я зажмуриваюсь вместе с тобой.Как когда-то.
 Очень давно, когда мама подарила мне кошку - копилку. Глиняную кошку, с разноцветными полосами по спине.Кошка смотрела на меня с подоконника большими желтыми глазами и позвякивала первыми монетами.Иногда я поворачивала еë к окну, за которым шумела улица. Кошка настороженно оглядывала веселых прохожих, суетящихся у городской ëлки, мне казалось даже, что она потягивалась, сворачивалась потом калачиком и засыпала мгновенно, смешно укрываясь глиняным хвостом.

- Вот увидишь – говорила я, садясь рядом. – Скоро дед принесет ëлку и нам. Новый год же! Мы с бабушкой будем ее украшать. Ты видела ëлку?

Кошка лениво приоткрывала один глаз, удивленно смотрела на меня и зевала.

Дед привозил ëлку из леса на санях. Вносил в зал большую, пахнущую хвоей и зимой, что даже бабушка, выглядывая из кухни, всплескивала руками:

- Jaka ładna! Надо же!

Полдня дед топтался в зале, устанавливая ее: оглядывал со всех сторон, подрезал нижние ветки, гладил зеленые иглистые лапы, даже шептал что-то, как заклинания. И ëлка оживала, расправляла спину, стояла от пола до потолка, поглядывая на нас сверху.

А мы с бабушкой, наконец-то, доставали с антресолей заветные коробки с игрушками. Сначала, устроившись за столом, сортировали: игрушки-дома, рыбки, сказочные герои, птицы, сосульки, шары, бусы, мои любимые ватные куклы, сшитые бабушкой давным-давно, еще, когда меня не было. Удивительные стеклянные грецкие орехи, ребристые снежинки, фонарики, мельницы.

- Целая эпоха,- говорил дед, пыхтя трубкой.

Но мы с бабушкой, приставив стул, уже ловко вешали на мохнатые лапы стеклянных хоккеистов и циркачей. Я аккуратно подносила бабушке то мельницу, то фонарики, то бусы. А бабушка пела, напевала вполголоса, как будто не хотела, чтобы еë услышали. Но я все равно слышала, слушала еë тихий голос, и повторяла про себя, будто запоминала.
 А потом пили чай. С маковым пирогом - столистником.

Кошка чинно садилась мне на колени и тоже получала свою пластмассовую чашку и блюдце с вкуснейшим праздничным пирогом.

- Скоро мама приедет - шептала я. – Бабушка всегда пирог к ее приезду печет. Мама приедет, вот увидишь.

Мне даже казалось, что она вот-вот войдет в сени, хлопнет дверью, отряхнет снег с сапог. Как раньше. Как всегда.

- Просто она всегда опаздывает, и еë посылка с мандаринами и конфетами приходит раньше,- оправдывалась я. - Она опаздывает, потому что у неë много работы. Потому что опаздывает поезд, и она долго идет пешком от станции, и иногда дед едет ее встречать. Она опаздывает.

Кошка понимающе жмется ко мне, трется лбом о мою шерстяную кофту.

А потом мымы не стало. В одну ночь, в один миг.

- Эльжбета наша умерла,- дед выдавил это из себя, выжал, выстонал, выхрипел.

И тогда бабушка застонала. Протяжно и страшно, как раненый зверь.Закричала. Забилась.

А я зажмурилась всего лишь на одно мгновение. Взобралась на подоконник, всматриваясь в причудливые морозные узоры. В мохнатые ветки, в высокие мосты, в сугробы.

Кошка упала.

Спрыгнула на пол почти неслышно. Оглянулась, глянув огромными глазами - блюдцами.

Рассыпалась, звякнув своими первыми монетами. А я неуклюже наступила на них босой ногой.

Я кажусь себе этой кошкой, склеенной потом, сложенной второпях, забытой, заброшенной, но всё ещё весело посматривающей на меня из коробки на антресолях, когда я провожу генеральную уборку.

Мы сидим затем на подоконнике спинами, не дышим почти, переговариваемся шепотом, как в детстве, будто боимся разбудить кого-то. Слушаем, как позвякивает колокольчик на колпаке, когда ты поворачиваешь голову к окну и смотришь на улицу. Вглядываешься в какую-то далекую, мне невидимую точку, напрягаешься, вытягиваешь голову, прижимаешься теплым мягким боком.

Чем пахнет счастье?

Ранним утром - кофе из моей любимой чашки.

Ветром в открытое окно и жасминовым снегом на подоконнике. Надо же!  Намело сколько за ночь. Бросаю его вниз и смотрю, как  лепестки мягко опускаются на зелёную траву, качели, скамейку.

Счастье пахнет морем. Белогривыми волнами, которые касаются босых ног. Песком, если ночевать в дюнах и считать ночью звёзды вместо барашков.

Счастье пахнет осенним городом, когда город повисает в тумане, а на вытянутой ладони мокрый лист.Сыро и серо.Серые крыши домов, серые стены, серый асфальт и серые куртки прохожих.Смотрю исподлобья. Кепка натянута на самые глаза.

Не дышать…

Потому что рядом всё то же море. И главное, что оно всё- таки дышит. Живет, стонет, если больно. Кричит, падает, ударяясь о уже разломанный пирс.

Живое, обжигающее, с белыми гребнями волн на горизонте. Давится осенним ветром прямо в лицо, ловит воздух открытым ртом, плачет, уткнувшись в колени

Счастье пахнет дочерью. 

Когда она приходит с дождя, прижимается мокрой чёлкой, платьем, кожей.

Счастье пахнет французскими бриошами, которые я перекладываю в плетёную корзинку с противня. Оглядываюсь весело: на террасе заждались чая, с нетерпением поглядывают на дверь. Тороплюсь, смеюсь, улыбаюсь.

Счастье пахнет грозой, которая прогоняет всех в дом и гостиная заполняется людьми, разговорами и смехом. Гроза  идёт за дверью, небо вспыхивает пожаром, недовольно урчит, точно разбуженное, затихает, успокаиваясь, молчит до следующего раза, до следующей вспышки. Проваливается, ухает, обнажая горящие зигзаги, и опять умолкает.

Как будто время останавливалось. На час или два. Кто-то невидимый переводил стрелки, перестраивал часовой механизм, нанизывал на шнурок новые бусины-минуты, часы, дни, недели, года. И надо совсем чуть- чуть, чтобы раствориться в осени. Шагнуть в картину, написанную маслом, заблудиться в осеннем лесу, среди желто-красного, упоительного, шумящего и щемящего.

Как в детстве. Когда выходишь на улицу провожать журавлиный караван. Бежишь следом до самого обрыва, задрав голову, следишь, как он исчезает в хмуром небе, превращаясь в совсем уже невидимую точку.

Что же такое счастье?

Если каждое утро замечать серые глаза домов и золотые иглы башен, вглядываться в тёмные силуэты деревьев, стоящих вдоль бесконечных шоссе, исчезающих за белым горизонтом.

И что же такое счастье?

Нежное ли прикосновение к твоей руке? Блеск ли радостных глаз напротив? Старый ли альбом на дне старого сундука, где твоя бабушка хранила ненужные вещи?

Счастье ли это?

Это счастье..

Потому что ты помнишь.